Оба лежали на диване друг подле друга.

Божив бережно опустил еще один свой короткий поцелуй в шелковисто шепчущие губы Наташи и, немного отклонившись туловищем от ее лица, снова мелодично рассмотрел его черты. Он увидел, заметил: на щеке серебрится будто крошечный осколок слезы, и Юра повел головою, чтобы ласково утереть его своею щекой, и высказал в движении своего тела намерение сделать это.

— Не надо, Юра, — притаившись прошептала Наташа. — Не надо... Эта слеза приятно поранила мне душу. Я благодарна этой “ране”... Скажи..., — начала вопрос Наташа и немного помолчала. — Зачем... ты это сделал?..

— Я многое сделал чтобы это сделать чего ты не знаешь, и этот вопрос, если бы я стал сейчас отвечать, ты задавала бы мне тревожное количество раз подряд и удалось бы услышать полный ответ — не знаю.

— Так ты не знаешь, зачем ты это сделал?

— Знаю... Точно знаю почему, но не смогу ответить — зачем?

— Ты не думай. Не осуждаю тебя я вовсе, Юра. Но я признаюсь не тебе даже, а себе скорее, что мне сегодня как это было бы так с самим Сережей — неповторимо ласково и хорошо, и уверенность, что я, что ты, что мы поступили верно... Спасибо за Сережу, Божив, за мои любовь и силу, которые ты придал моему останавливающемуся сердцу...

— Я не позволю ему остановиться, да и сможет ли оно остановиться вовсе?

— Мне кажется нет...

— Нас объединяет тайна, общая тайна, Наташа.

— Ты совсем заговорил как Сережа, уж не Сережа ли ты?

— А кого ты сейчас видишь перед собой?

— Юру. Юру Божива, но вижу и Серёжу, по-моему... нет... не глазами, а чем-то невидимым вижу.

— Но перед тобою все-таки Юра Божив!

— Все-таки Божив, ты прав, и это не понятно.

— Объяснять непонятное — неблагородное, нелепое, да и напрасное дело. Объяснять — не значит видеть слушающему, а всего лишь знать слепо.

— Не говори мне больше, Сережа.., Божив.., — Поправилась Наташа. — Я сама увижу, вижу что-то. Не нужна ясность среди неясности, будет жутко.

— О ясности не говорят, ведь если она есть, то ее даже и не рассматривают, ее рассмотреть нельзя.

— Да. И не будь неясности — не будет и рассматривающего, а значит — ничего не будет, потому что рассматривающий и ясность...

— Существуют пока есть неясность. — Подытожила Наташа. — И значит, если я рассмотрю Сережу, а он рассмотрит меня полностью до последней капельки, то нас не станет как Сережи и Наташи, мы перестанем видеть друг друга.

— Да, но мы как рассматривающее начало будем продолжать видеть активно следующую неясность и рассматривать ее, чтобы и она перестала быть видимой и стала нами.

— Ты сказал Мы!?...

— Я оговорился.

— Приятно оговорился. Так значит это Единение?

— Это Единение сущностей, а значит всего мироздания, потому что всё мироздание сущностно. Вечное Единение.

— Но тогда разделение, Юра, как распознать его?

— Этого я еще не то чтобы не знаю, но не смогу перевести на язык, видимо позже...

— Я в это верю, Сережа. — Сказала Наташа и на мгновение закрыла и тут же открыла свои глаза. — И все-таки Божив! — поправилась она и добавила, — Я тоже... буду знать.

... Вика отшатнулась от приоткрытой двери в квартиру и застыла на месте в оцепенении неведомых, необъяснимых чувств. Только что она ясно слышала как Истина, это она поняла без сомнения, говорил с Наташей, но Господи!, он говорил голосом ее мужа, голосом Божива... Отчетливо прослушивались только два голоса: Наташин и этот, впервые дважды близкий и родной!

Дело в том, что Сережина мама вчера просила ее, Вику, зайти сегодня к ней на минуточку, чтобы взять ключ от квартиры. Наташа завтра уезжала отдыхать в Подмосковье, и днем, так как мама Истины в Университете, работа есть работа, а Сабина в детском саду, да и мала больно, — некому было бы ухаживать за спящим в летаргии Сережей. Вика отзывчиво и сиюминутно согласилась помочь, но когда она теперь, минутами назад поднялась по ступенькам и остановилась у двери в квартиру и приготовилась привычно нажать кнопку звонка, то ее рука почему-то не потянулась к звонку, а опустилась на приотщеленную едва дверь и дверь без особого нажима подалась будто сама во внутрь квартиры и приоткрылась по локоть Вике и голоса намагниченными словами своими не отпустили Вику не слушать их. Она, завороженная ими, стояла недвижимо, хотя и пыталось сопротивляться этому ее сознание, но разговор оказался подслушанным...

Вскоре Вика уловила какие-то передвижения в квартире и теперь, словно ее магнитило тягуче во внутрь квартиры, Вика физически удерживала свое тело от устремленности зашагать на голоса. Однако передвижения в квартире, молниеносно перемагнитили притягательность на толчок, и она, с трудом, все также, с трудом физически удерживала свое тело не убежать, загромыхав по ступенькам, осторожно отшагивала поодоль от двери.

Вика на цыпочках опускалась по ступенькам вниз, и ее будто парусило догоняющим неведомым ветром в спину, а голоса, уже не разобрать было что говорящие, она слышала на ходу, приближались уже к прихожей, и только когда впопыхах оказалась она возле двери в свою квартиру — остановилась, здесь, она снова замерла на месте и стала чувственно вслушиваться в тишину верхних этажей.

Не через долго, там, на верху послышалось несколько чётких, отчётливо прозвучавших шагов и захлопнулась дверь. Но почему-то шаги больше не продолжались, они словно растворились.

Ещё через несколько затаённых минут, шаги опять возобновились: кто-то спускался с верхнего этажа вниз по лестничной клетке.

Вика взволнованно наощупь отыскала в сумочке у себя ключ от своей двери, вытащила его оттуда и вонзила тут же в металлическую прорезь замка и отщёлкнула запор. Так она продолжала стоять, не отдёргивая руки от ключа, готовая в единый момент оттолкнуть дверь плечом.

И вот: — Вика! Как, хорошо, что ты уже вернулась! — Проговорил неуверенно улыбнувшись, как заметила Вика, её муж Божив. Он объявился из-за поворота лестничного проёма.

— Как хорошо, что ты тоже вернулся! — Сухо и настороженно сказала Вика.

— Ты имеешь ввиду от Наташи? — Поинтересовался Юра. — Да. Я был у неё. Она завтра собирается в дорогу, ты же знаешь... Просила помочь упрессовать чемоданы, такие тяжёлые — просто кошмар.

— Упресовал!? — Неожиданно даже для самой себя вскрикнула Вика.

— Ты что? Что ты кричишь? — Бегло проговорил Божив, он уже подошёл к жене и обнял её осторожно.

— Просто устала. — Сказала она. — Устала как все.

— Ну и пойдем... домой. — Попросил ласково Юра с некоторой интонацией вины в голосе. — Я приготовлю крепкого чаю, а ты посидишь в кресле, хорошо?

— Хорошо. — Словно повинуясь неизбежному, ответила Вика, и они оба вошли в свою квартиру, и Юра мягко закрыл за собою дверь так, что едва уловимо послышался щелчок замочного затвора.

... На следующий день Наташа уехала на отдых в Подмосковье, а несколько дней спустя Божив отправился в Москву на сессию в литинститут.

Уличный фонарь расклешенным, напряженно желтым световым снопом опирался на черную полосу тротуара напротив, через дорогу. Поодоль от этого светоносного пятна в ночной гуще размашисто переговаривалось грязными словами несколько неуклюжих людских силуэтов.

Изредка, будто шарахаясь от обочины и неизвестности, выворачивая неподалёку из-за поворота, легковые автомобили стремительно проносились мимо компании силуэтов, и взветренный шум их колёс вскоре угасал отдалённо, в пустынной глубине шоссе.

По ступенькам подземного перехода станции метро “Щелковская” поднимались два человека: один из них был одет в черную рубашку и джинсы. В темноте, мутная белизна его фирменных кроссовок мягко, но уверенно “вышагивала” по бетонным выступам вверх, под свежее, звездное небо улицы и было сразу же видно, что он куда-то сопровождает второго, заискивающая, то догоняющая, то отстающая походка которого, вне сомнений подтверждала ведомость. Спутник человека в черной рубашке, робеющая, но продолжающая следовать своему выбору девушка, в короткой котоновой юбке и красной кофточке с рукавами по локоть, словно прикасаясь, пробовала каждый свой последующий новый шаг наощупь.

Они поднялись наверх, осмотрелись по сторонам и, будто оттолкнувшись от крикливых голосов компании силуэтов по ту сторону улицы, на которой, словно ёлочная звезда, кроваво светилась крупная буква “М”, отшагали к троллейбусной остановке, остановились.., молча обратились в молчание...

Неожиданно один человек отделился от компании, которая сразу же поутихла. Он бегло перешёл шоссе, и не спеша, будто что-то обдумывая, направился к стоящим двоим на троллейбусной остановке. Девушка метнулась, словно зашагнула за спину своему сопроводителю. Но через несколько секунд она почувствовала, вначале неосознанно, а потом всё с большей контрастностью, очертания, четкую структуру опоры, неведомого ей раньше, какого-то незримого воображения, осязаемого, ощутимого необъяснимо чем, и это состояние придало ей силы молчать и успокоиться, ожидать...

Сопроводитель, мужчина невысокого роста — следил едва заметным поворотом головы за приближающимся человеком из компании силуэтов. Человек шагал будто наперерез, вымеряя шаги, казалось, что он спрыгнул с экрана фонарного света, выпрыгнул из демонстрирующегося кинофильма напротив, и теперь становился реальностью с каждым своим шагом, но его направленный и уверенный взгляд, взметнувшаяся в упор угрожающая устремленность ничуть не пошатнули стоящих на троллейбусной остановке...

Но вот сопроводитель будто взглыбился на месте и замер со стремительным взглядом наперевес, и шагающий человек точно наткнулся на невидимую стену, остановился, метрах в пяти не доходя.

Противники стояли молча и откровенно смотрели друг на друга.

Не через долго остановленный человек произнес:

— Ты кого ждешь!? — прозвучало нагло, но осторожно.

— Друга... — тут же последовал четкий, неотступный ответ сопроводителя девушки.

Бесцеремонный вопроситель снова замолчал, словно обдумывая что-то. Таяли секунды...

— А как зовут...друга? — теперь уже вне предшествующей уверенности, медленно проговорил нападающий, будто отступив немного назад. Казалось, что он и сам не ведал что говорил.

— Петя, — словно ожидая именно этого вопроса, сверк-нуло как лезвие ответное слово сопроводителя.

Еще раз восстановилось некоторое молчание противников. И вот:

— Извините, — неожиданно мягко и приветливо проговорил нападающий. Затем он тут же не замедлил зашагать прочь так же озлобленно и напористо в сторону ожидающих его силуэтов, и вскоре он снова перестал быть реальностью, возвратился в кадр фонарного света напротив, через дорогу...

Сопроводитель жил в коммунальной квартире, его комната являлась наибольшей по площади — метров двадцать пять, остальные жильцы: тетя Клава, как ее заботливо назвал при возвращении домой он, и Валя, женщина за сорок — обитали в двух сравнительно меньших пространствах жилья, именуемых комнатами. По длинной, коридорообразной прихожей провел он девушку в русле сопроводительных взглядов этих соседей. Она проходила с улыбчивой застенчивостью, которую неожиданно приобрела под присмотром незнакомых людей. Девушка, потихонечку прикрыла за собою дверь в пристанище сопроводителя, когда он уже, войдя первым, успел включить свет и присесть на корточки у низенького холодильника, высматривая что бы перекусить.

— Садись на диван. — прозвучало командное предложение хозяина, и девушка не замедлила исполнить его.

— Спасибо. — Настороженно произнесла она.

— Есть что-нибудь сейчас желаешь? — осведомился тот.

— Я выпила бы чая стаканчик. — тут же отозвалась гостья, рассматривая захламленный столик возле дивана: две, некогда переполненных, перевернутых пепельницы, измятые бумаги, потрепанные книги и два опустошенных, с засохшей заваркой чая на дне, пожелтевших стакана.

— И всё?.. — искоса взглянув на девушку, поинтересовался хозяин.

— Я не голодна. — послышалось подтверждение.

— Ладно. Тогда тебе немного придется посидеть в одиночестве, пока не “встрепенется” чайник от кипятка, а я тем временем для себя “сверстаю” бутерброды, — проворно проговорил мужчина, вытащил увесистую коляску колбасы, захлопнул дверцу холодильника, встал во весь рост и присмотрелся к девушке:

Она забеспокоилась, ее взгляд метнулся: к двери, к окну, к ногам своего сопроводителя, попытался подняться к его лицу, но отшатнулся на пол.

— Ты боишься меня? — пристально поинтересовался мужчина.

— Мне трудно, когда на меня смотрят в упор и молчат, — осторожно определилась гостья, — мне становится мутно и неуверенно.

— Но тебе предстоит к этому привыкнуть, ко взгляду на тебя, и самой возобладать его магнетизмом.

— Я не понимаю: как это у Вас получается?.. Такое впечатление, что Вы смотрите сквозь меня, — жалобно сказала девушка, продолжая не отрывать своего взгляда от пола.

Девушка осталась одна.

Минуту спустя, на замусоренном столе она разглядела толстый зеленый блокнот, интуитивно ее рука почему-то потянулась к нему, и девушка взяла его и во мгновение разлистнула где-то посредине: обнаженные страницы оказались исписаны строчками стихов и были по всей вероятности в почерке сопроводителя:

Я в истоме и немочи,

Долг исполнила мать:

Грудь у маленькой девочки

Мне дала целовать!

Грудь у маленькой дочери...

А сама в уголке,

У окна обесточено,

С сигаретой в руке...

Девушка в испуге захлопнула зеленую тетрадку и брезгливо отшвырнула ее обратно в кучу измятых бумаг на столе.

— Вы ошибаетесь, дорогая. — услышала она вдруг в прощелину, теперь, почему-то уже приоткрытой двери в комнату, — Неужели Вы думаете, что это уж так и противно?! Благодарите судьбу, что я требую такую малую и романтическую плату за основательные знания, полученные подобными Вам, мамашами... Они тоже, вначале отшвыривали эту тетрадку, но... позже..., позже они слезно благодарили меня за то, что становились профессиональными ведьмами, они понимали: разрешить насладиться юным тельцем — плата весьма символичная!.. — голос так же неожиданно умолк как и объявился и дверь прищемила отщелину, закрылась кем-то из коридора. Голос был очень похож на голос мужчины-сопроводителя, но что-то в нем было словно искривлено, и эта слюнявость интонации!

Прошло минут десять.

Наконец, дверь в комнату раскрылась медленно, в растяжку.

Неспеша вошел хозяин жилья: на смуглом подносе из серебра внес он два стакана чая, установленных в желтые, медные подстаканники, и тарелку с многочисленными бутербродами. Вначале, он поставил трапезу на краешек дивана неподалеку от гостьи, затем смахнул со стола часть измятых бумаг и потрепанных книг на пол и быстро запихнул этот хлам ногою под кресло, что располагалось по другую сторону от дивана.

Теперь девушка смотрела на него с некоторой брезгливой напряженностью, она следила за его манипуляциями и ожидала его молчаливо присутствующего голоса, но еще не возникшего, незазвучавшего. Она не могла укорить или предъявить несогласие, которое разрасталось в ней во весь рост, распрямлялось и ему не хватало места, оно распирало грудь, гостья с трудом справлялась не встать, не уйти, то несогласие с отзвучавшими фразами из-за недавно приоткрытой двери!.. Но оно недоказуемо. Казалось, что этот человек, мило предлагающий сейчас ужин, и не говорил никогда ничего такого, что могло бы вызвать сейчас сердечный протест: кто-то абсолютно другой или наваждение одиночества...

— Расслабься. — тихо, будто бы и не для девушки произнес мужчина.

Только сейчас, девушка принялась рассматривать своего, как она теперь понимала, учителя, она познакомилась с ним сегодня часа два назад, совершенно случайно, в метро, и сразу же беспрекословно последовала по первому его зову за ним, в перекличке восторженных чувств и неожиданного для самой себя доверия к этому человеку, она не успела, да и не задумывалась об этом хорошенько разглядеть его лицо.

Но пришло время увидеть, вглядеться, этого сейчас растерянно захотелось: высокий, (сосредоточилась девушка), измятый морщинами лоб переходил в лысину, (широкую со смуглой кожей), она образовалась до затылка; коротко подстриженная округлая, черная борода, усы — шевелились, когда оживали мясистые губы: густые тяжеловесные брови: жилистая шея; какой-то злобный, словно от внутренней, постоянно присутствующей, неведомой боли оскал зубов, даже при доброй улыбке.

— Давай знакомиться ближе. — В пике неожиданно обнажившегося молчания произнес хозяин квартиры и улыбнулся, все так же неприятно, озлобленно.

— Я... — Призадумалась девушка, — Я не хотела бы называться.

— А этого, как раз-таки и не надо... — сказал он, — но... не гоже совсем без имени..., ты... моя ученица, а имя..., я тебе его сейчас дам.

— Придумаете? — Оживилась гостья.

— Но не жить же тебе и далее, как и всем остальным смертным, без имени, раз уж ты попала ко мне!

— У меня есть имя, но я просто и в самом деле не желаю, не хочу его называть Вам! — упрямо подытожила девушка.

— У тебя есть имя?! Кто тебе его дал?.. Только честно.

— Мама, — задумчиво, удивленно прозвучал ответ, — еще когда я родилась. — Дополнилось после надреза паузы.

— Ты меня насторожила!.. — возмутился собеседник, — но... — облегченно вздохнул он, — все нормально: у тебя еще нет имени.

— Но как же так? У меня есть имя!

— У тебя есть имя твоего тела, земного тела, — поправился вдохновенно основатель происходившего разговора, — Душа у тебя еще безымянна. Для начала и назовем ее!.. Скажи, как зовут земное тело твоего любимого?

Девушка, как бы растерялась, словно припомнила что-то ранимое у себя в памяти...

— Звали... — Обреченно проговорила она, — Ради него я здесь.

— Он умер?

— Почти...

— Хорошо... Так как звали его тело?

— Сережа... — печально прошептала девушка.

— Сержина? — воскликнул учитель.

— Сержина? — Переспросила гостья, заискрились ее глаза.

— Да. Отныне твою душу, в отличие от земного тела, я буду звать Сержина... Тебе нравится?

— Конечно. — Опьяненная благодарностью, сказала девушка и с запозданием подкивнула головою...

По окончании молчаливого ужина, который продлился недолго, девушка поняла, что наступило время для занятия: учитель окинул ее с ног до головы взглядом, приглашающим к сотруд-ничеству, но что-то, как почувствовалось, должно было явиться преддверием для этого...

— Встань посредине комнаты, — ласково потребовал учитель, и ученица повиновалась: она встала с дивана и сосредоточенно, медленно прошагала на предложенное место, остановилась там и замерла слегка приподняв голову. — Повторяй за мной! — вскочивши с кресла, сделавши несколько шагов от него и став у дивана лицом к ученице, объявил учитель: Я...

— Я... — Тут же повторила девушка робко.

— Громче и уверенней! — Словно огрызнулся в ее сторону учитель, — Я!..

— Я!.. — нервно, жестко отзеркалил положение голос девушки.

— Сержина... — Продолжил учитель.

— Сержина... — повторила отчетливо ученица.

— Отныне, и во веки веков осознанная таковой...

— Отныне, и во веки веков осознанная таковой...

— Клянусь...

— Клянусь...

— Своим телесным воплощением...

— Своим телесным воплощением...

— Принятые знания от учителя своего Тэ Макаяна Шак — сохранить в тайне... и употреблять всегда лишь самой ни с кем не делясь..., иначе... конец воплощения... — подытожил учитель.

— Принятые знания, — все смелее и тверже вторилось, произносилась клятва, — ... иначе... конец воплощения. — подытожила ученица.

— Я тебе дам для усвоения первый урок, Сержина, — коротко, хладнокровно сказал Тэ Макаяна Шак.

— Я вся ваша, Учитель.

— Центральный взгляд, с его всемогущим воздействием, с одним из его моментов применения, с одной из его многочисленных возможностей ты уже имела честь познакомиться там, на троллейбусной остановке, — с него, с Центрального взгляда и начнем, — и Шак, после недолгого порыва чувственной паузы, во время которого была на мгновение замечена бы, да этого не случилось, ученицей, некоторая предвкушительная услада чего-то задуманного наперед, но не что уже не могло насторожить эту девушку, потому что не существует иного, как того, что человек, видящий цель — имеет дело только со средствами, становится целью для средств, погибает от них, и если не отвлекается от цели — достигает ее, но человек, видящий средства — сам становится средством для достижения цели, и выбор у него один — погибнуть или оставаться орудием, как у ножа: резать, бездействовать, затупиться или сломаться. Итак, после недолгого порыва чувственной паузы, незамечено, но высказав на мгновение свои дальнейшие намерения, Шак, заговорил неторопливо, с вкрадчивой убежденностью в голосе, предусматривающей безоговорочное послушание, еще и потому, что сам говоривший никогда не испытывал ледяного холода растапливаемого от сомнений, никогда не поскальзывался и не падал на сверкающем, но влажном гололеде неуверенности, только сухой снежный песок чеканился под его твердым шагом.

И Шак, начал свой отчетливый, неотступный урок:

— Да-а-а, — изнемождённо произнесла ученица.

— Что значит это твое дохлое “да-а-а”, отзывайся четко... Однозначно... Да.

— Да. — сделала свой выбор ученица. — Я не верю в реальность этого мира. Я верю только в себя, только в себя.

— Молодец. — коротко похвалил Шак, но еще через несколько секунд ученица простонала, ища соискания жалости в строгости Учителя:

— Не могу больше..., больше... — Она зажмурила глаза и прихлопнула их ладонью. — Все вокруг словно растворяется, но глаза...

— Успокойся, — подытожил Шак, — вот, держи эту ванночку, — и он поднес и подал ученице широкую эмалированную посудину, в которой в зеркальных изломах заколыхалась жидкость кровяного цвета, руки у Сержины дрожали от волнения.

— Что это? — промолвила она.

— Не беспокойся, это не кровь, травяной отвар. Важно полоскать глаза. Окуни лицо в жидкость и поморгай, но вера продолжает быть только в тебе, и жидкость неминуемо подчинится тебе и поможет, освежит устойчивость взгляда. Да не дрожи ты, расслабься во вне себя!

Когда ученица прополоскала глаза, она действительно почувствовала облегчение свежести в своем лице и непоколебимую устойчивость, сосредоточенность взгляда и вера прибавилась в ней.

— О..., вот, так-то лучше, — приняв посудину от девушки и поставив ее на холодильник, сказал Шак, — а теперь.., снова смотри на кружок, не отрывая взгляда, пошевели головой... не отрывая взгляда, поотворачивайся от кружка вправо, влево до предела возможности видеть обоими глазами эту черную опорную точку на стене — это опорная точка твоей Воли... Медленно опрокидывай голову назад, так же, до предела возможности видеть кружок — прижми к груди подбородок, взгляда не отрывать!.

Так прошло часа два: Учитель дремал на диване или делал вид что дремлет, а ученица сосредоточенно трудилась, словно отстреливала взглядами черные кружочки.

Наконец, в ее глазах все помутнело, пошатнулся и диван, на который она успела попытаться в самый последний момент опереться глазами, но все-таки — рухнула на пол в изнеможении, тяжело дыша от прыжков и приседаний, она осипше рыдала и теперь ей было все безразлично: полная нереальность вокруг, и реальная, осознанная усталость в себе.

Но вскоре она снова поднялась на ноги.

И лишь только теперь девушка почувствовала тяжесть своего тела, пошатнулась и стала медленно приседать на пол, и когда ее каменеющие колени коснулись паркета, она в одно мгновение рухнула окончательно на него бесчувственная так, словно покинула некое чучело чужого земного тела, словно какой-то грязный, тяжелый и взмокший мешок сбросила.

Шак, еще продолжая лежать на диване, приотщелил глаза, его зрачки покосились в сторону лежащей без чувств на полу ученицы, и он некоторое время, будто настороженно что-то выжидал, его грудь была недвижима, словно дыхание и не прикасалось к ней...

Не через долго, Тэ Макаяна с легкостью, ловко вскочил с дивана и присел на его боковую спинку, но продолжал не отрывать взгляда от девушки, обмякшей на полу, пластично прильнувшей к паркету в двух шагах от окна...

Она лежала так, словно была безумно влюблена в паркет.

Еще через некоторое время созерцания своей ученицы, Шак, встал со своего недавнего одиночно-безразличного лежбища и созмеив улыбку между губ, стремительно и уверенно приблизился к Сержине, остановился возле нее.

— Что ж, мама тоже хороша, — ласково проговорил он шепотом, — Надо же, как ты слаба.., так.., я пожалуй и не притронусь никогда к твоей девочке, а она у тебя хороша.., — Шак сглотнул от удовольствия слюну, от удовольствия, которое сию минуту вообразилось ему, — Я-то, знаю, как хороша, — задумчиво, через некоторую паузу добавил он и нагнулся к ученице, — И для чего хороша тоже знаю. — И теперь же, после последней своей усладительной фразы Шак не замедлил стать возле мертвецки лежащей девушки на колени.

Сержина все слышала, но она не могла как-то отреагировать на отзвучавшие слова Шака, и она поняла, что ей ожидать в следующие мгновения, но тело, ее тело было непослушно, беззащитно.

Теперь Сержинины ноги обнажились, Тэ Макаяна аккуратно отвернул подол котоновой юбки девушке на спину, и немного полюбовавшись изгибами привлекательных линий, еще сохраняющих некоторую детскость, обнажил девушку по пояс полностью.

Ученица находилась на самом дне своего мутного сознания, а Шак непоколебимо воспрянул на его поверхности. Она не могла докричаться до поверхности, только покорные, клейкие всхлипы ее...

И вот,девушке удалось на единый фрагмент всплыть, как бы, объявиться в себе и ей удалось увернуться из-под объятий Тэ Макаяна, но лишь на мгновение она почувствовала себя, почувствовала приманку изломов своего свободного тела...

Сержина лежала на спине, на паркетном полу и посильно пыталась словно защищаться от проникновенного взгляда Шака. Она напряженно будто отталкивала с невероятно бессильным усилием этот жестко опирающийся взгляд в самый центр ее лба!

• Нет... Я прошу Вас, — словно уговаривала ученица Тэ Макаяна, — Все плывет, — говорила она, — У меня...все плывет... Я... Я, ………..